Продолжая говорить о цветке, Судзуки критикует Тенниссона за то, что лирический герой одного из известных его стихотворений срывает цветок, использует его как объект для размышлений и абстракций и в конечном счете грубо расчленяет его. Судзуки порицает его за это. Он приводит Тенниссону в пример японского поэта. Тот не сорвал цветка, не искалечил его. Он оставил его там, где нашел его. Вот высказывание Судзуки со с. 102: <Он не вырывает цветок из всеобщности его окружения, он постигает соно-мама цветка, не цветок сам по себе, но ситуацию, в которой он находится, - ситуацию в самом широком и глубоком смысле этого слова>

На с. 104 Судзуки обращается к Томасу Трейне. Первая цитата хорошо иллюстрирует понятие <унитивное сознание>, как слияние высшей реальности с насущной реальностью. Так же удачна вторая цитата на этой же странице. Но начиная со с. 105 мы сталкиваемся с полным сумбуром

Здесь Судзуки начинает говорить о состоянии <наивности>, разумея под ним унитивное сознание, слияние вечного с преходящим, сближая унитивное сознание с первичной наивностью ребенка по Трейне. Для Судзуки как унитивное восприятие, так и первичная наивность одинаково похожи на возвращение в райские кущи, в Эдем, в те времена, когда с древа познания добра и зла еще не был сорван первый плод. <Мы вкусили запретный плод с древа познания добра и зла, и это привело нас к постоянной привычке интеллектуализирования. Но по сути нам никогда не забыть, откуда родом эта наивность>. Судзуки считает эту библейскую, христианскую наивность тождественной <бытию соно-мама>, то есть способности созерцать особость. Мне кажется, что это очень серьезная ошибка. Христианский страх перед познанием, ярко выраженный в библейской легенде о потерянном в результате познания райском блаженстве, жив и по сей день. Сегодня он выражается в антиинтеллектуализме, в боязни познания, в боязни ученых и т. п., в предубеждении, что вера, смирение и простота, то есть наивность в духе Франциска Ассизского, всяко праведнее заведомо лукавого интеллек- Заметки о наивном познании 267 туального познания. В христианской традиции мы можем встретить отголоски убеждения, что наивность и интеллект взаимно исключают друг друга, что знания мешают простой и наивной вере, а поскольку вера заведомо важнее и полезнее знаний, следовательно, учиться вредно, быть ученым опасно или даже пагубно для души, и так далее и тому подобное

Я могу утверждать, что подобные взгляды проповедуются во всех известных мне <примитивных> сектах. Все они подозрительно относятся к знанию любого рода, утверждая, что знание <дано Богу, но не человеку>*

Но невежественная наивность отличается от наивности мудреца, от искушенной наивности. Более того, конкретное восприятие ребенка и его способность воспринимать вещи в их особости совершенно определенно отличаются от конкретного восприятия и восприятия особости самоакгуализированного взрослого человека. Они диаметрально отличны хотя бы по следующей причине. Ребенок отнюдь не редуцирован к конкретному, он просто-напросто еще не дорос до абстрактного. Он наивен, потому что несведущ. Его наивность в корне отличается от <вторичной наивности>, как я назвал ее, от наивности мудрого, самоактуализированного, старого человека, который познал мир, познал все его пороки, несуразности, слабости, ссоры и слезы и однако смог подняться над ними, смог прийти к унитивности восприятия, дающей ему видение высшей реальности, видение красоты Вселенной сквозь мразь и морок пороков, слабостей и слез. За несовершенствами мира и даже в самих несовершенствах он видит совершенство. Это в корне отличается от наивности несведущего ребенка, описанной Трейне. Наивность ребенка определенно иная, чем наивность святых и мудрецов, людей, познавших

< назад | к содержанию | вперед >